Воспоминания

«Красная» зона

Воспоминания Мухтара Аблязова о его пребывании на «красной» зоне в Державинке. 

Записки переданы дочерью политика Мадиной Аблязовой

Прибытие. День Первый

3 января 2003г. меня из тюрьмы СИ-10 в Астане повезли в Державинку. До станции везли автозаком, а там уже ждал столыпинский вагон – специальный вагон для перевозки зэков. Вагон напоминал купейный, только без окон и с решётками вместо дверей. Окна были только со стороны прохода, по которому ходили охранники. В каждом «купе» сидело не менее восьми человек, но меня посадили в отдельное, с глухой дверью, в которой была прорезана кормушка с сеткой.

Как мне сказал один из штатных охранников, эта камера предназначалась для особо опасных преступников. Он также сказал, что в дороге меня сопровождают двенадцать человек из спецназа МВД и два полковника, которые везут документы. Эти сопровождающие рассказывали про меня страшные истории и рекомендовали со мной вообще не разговаривать, т.к. я якобы обладаю гипнотическим даром, руководил зоной в Гранитном, контролировал воровской общак и организовывал массовые беспорядки. В тот момент я не обратил внимания на его россказни, настолько всё было абсурдно. Но конвой действительно был необычным: проверяли каждые полчаса, а когда повели в туалет, двенадцать сопровождающих встали вдоль прохода, закрыв спинами решётчатые двери других купе, чтобы меня никто не видел. Заключённые кричали: «Кого вы там ведёте? Кто это? Кого вы там скрываете?» Возможно, они думали, что ведут какого-то воровского авторитета или террориста.

Я знал, что везут меня в Державинку, и понимал, что везут убивать. Страха не было. Я уже был опытный арестант: три тюрьмы, зона, штрафной изолятор, четырнадцать суток голодовки, нападения. Девять месяцев непрерывного прессинга. Я принимал жизнь такой, какой она была, и свыкся с мыслью о том, что могу быть убит в любую секунду. За решёткой человеческая жизнь не представляет особой ценности. За несколько месяцев я  видел, как зэки вскрывали себе вены, вспарывали животы, перерезали горло. Когда человек находится под постоянным давлением, унижениями, пытками, он легко прощается с жизнью.

Умирать я не собирался. В Державинке я планировал объявить властям, что готов договариваться. Я твёрдо решил выйти на свободу. Выйти, чтобы бороться и сломать этот режим, а не просто бессмысленно погибнуть. Рассчитывать в этом деле можно было только на себя. Моя семья осталась без средств. Весь бизнес у братьев и сестёр был отобран. Младшая сестра бежала в США, где у неё не было ни языка, ни разрешения на работу. Моя мама слепла от слёз. Жена с тремя детьми жила на съемной маленькой квартире. Оставленных денег им хватило бы на два-три года. А что потом? Кто поможет семье, если меня убьют? На бывших партнёров по бизнесу надежды не было: поделив бизнес между собой и пустив в долю представителей Назарбаева, они бросили мою семью на произвол судьбы. Всё, что я таким трудом создавал, было разрушено и украдено. Именно поэтому мне необходимо было выйти живым. Это казалось невыполнимым, тем более когда механизм ликвидации уже был запущен, но я заставил себя мобилизоваться.

Нас высадили ночью на какой-то станции. Меня завели в автозак, надели наручники. Руки за спиной. Посадили в узкую металлическую коробку, сидеть в которой можно было только полусогнувшись, и закрыли дверь. На двери было несколько дырок, чтобы поступал воздух. Это было необычно. Раньше меня закрывал за решётками автозака, наручники не надевали. Рядом за решёткой обычно находилось несколько вооружённых охранников. Автозак качало, меня било о коробку головой, телом. Руки были за спиной, держаться было нечем. Ехали долго. Из коробки я слышал голоса других зэков. Всё было очень зловеще. Никому не сказали, куда везут, но я уже знал, что в Державинку.

Державинка была экспериментальной зоной для особо опасных преступников. Командовал ей полковник Ахметов – редкий садист и живодёр. Я много слышал об этой зоне ещё в Гранитном. Если зэки узнавали, что их везут в Державинку, то обычно они сразу вскрывали себе животы. Многие считали, что лучше умереть, чем пройти те пытки, о которых рассказывала зэковская молва. В этой зоне насиловали, убивали, спать давали два часа в сутки с четырёх до шести утра. На каждого зэка приходилось два охранника. Любая мелкая провинность – сразу штрафной изолятор. В изоляторе зэка приковывали к батарее и каждые 15 минут били дубинками. Затем насыпали на пол кучу хлорки и заливали водой, бросая избитых заключённых в этой камере. Зэки задыхались, теряли сознание.

Начальник зоны Ахметов имел высоких покровителей в Астане. Сколько людей он лично убивал, пытал, а ему всё сходило с рук. Такие, как он, профессиональные палачи нужны были системе. Я был подготовлен, что при выходе из автозака должна стоять шеренга зэков – встречающих. И нужно бежать вдоль этой шеренги, а тебя будут бить цепями, палками, дубинками с гвоздями. Так встречали в красной зоне. С первых шагов ломали, принуждали к покорности. Атмосфера в автозаке была настолько зловещей, что кто-то из зэков встревоженно спросил, куда нас везут. «Добро пожаловать в ад», – сказал охранник и гомерически захохотал.

Автозак остановился. Слышен был лай собак, крики: «Всем на выход! Вперед!» Я слышал, как из автозака вылетали другие заключённые. Бегом! Бегом! Открыли мою коробку, я вывалился оттуда в леденящий холод совершенно мокрый: воздуха поступало мало, а я всё время пытался удержать равновесие, чтобы поменьше биться о стенки. Мне сняли наручники, и я выпрыгнул из автозака. «Бегом! Бегом!» – кричали охранники-контролёры, размахивая дубинками. Все одеты в новенькую форму, коротко остриженные, физически крепкие. Все спортивного телосложения.

Нас было человек 15. Вокруг прожектора, овчарки заходятся в лае. Охранников человек сорок, а вот шеренги зэков, которая должна была нас встречать и избивать, не было. Позже мне сказали, что такой стандартный приём отменили из-за меня. Ко мне приезжали депутаты, журналисты, и власть опасалась распространения информации. Правда, уже в апреле, когда власть решила, что договорилась со мной и я буду молчать, всё вернулось на круги своя.

Меня охрана не трогала, но других зэков били дубинками нещадно. Посадили всех на корточки. Руки за голову! Это было для меня первое испытание, когда необходимо было действовать вопреки инстинктам, заставить себя не сопротивляться, не бороться, подчиняться. Всю предыдущую жизнь я был настроен на то, чтобы не ломаться, стоять до последнего. И это, как выяснилось, было для меня и легче, и понятнее. Не было конфликта с собой. Здесь надо было подчиниться, показать, что ты смирился. Я понимал, что сопротивление ставит под сомнение мою готовность к переговорам, никто не поверит, что я сломлен и хочу выжить. Вести себя, как нормальный человек, желающий просто жить. А значит, надо было пересилить себя и подчиняться.

Собаки свирепо кидались на зэков. Прожектора били в лицо. Град ударов на заключённых. Крики. И небольшая кучка сбитых в круг людей, беспомощных и раздавленных. Открыть всем рты! Проверяли, нет ли во рту спрятанной бритвы.

Простое лезвие в руках зэка – страшное оружие. В одном из последующих этапов оказался молодой воровской авторитет из Тараза. По понятиям воровского мира он не должен был переступать порог красной зоны. В бане он неожиданно вытащил изо рта бритву, порезал избивающих его охранников и вспорол себе живот. Внутренности вывалились наружу. Разъяренные охранники продолжили топтать его с вывалившимися кишками.

Удивительно, но этот 20-летний пацан выжил. Он потом долго лежал в санчасти. Позже его закрыли в штрафной изолятор, убеждали подписать бумагу о сотрудничестве с администрацией. Он отказывался. К нему в камеру приводили двух штатных насильников и говорили, что у него нет выхода, его «опустят», и он превратится из авторитета в «обиженного», с которым никто не будет здороваться. И жить будет в гареме, среди обиженных. Неожиданно этот пацан вытащил изо рта заточенный гвоздь и на глазах у начальника колонии и двух штатных насильников по едва затянувшимся шрамам снова вспорол себе живот. Так и не смогли его сломать. Начальник колонии был раздавлен упорством и силой духа этого парня. Он сидел на крыльце шизо с красным лицом. Ему, привыкшему пресмыкаться перед начальством, не понять было одержимости этого зэка. По всей зоне шли разговоры об этом мальчике, в итоге его вывезли в санчасть в Степногорске.

Нас повели в баню, пинками, тычками, криком заставили раздеться и завели в общую душевую. Кого-то брили, кого-то поливали хлоркой для дезинфекции. Крики, шум, гам. В углу толпа охранников пинала худощавого голого зэка. Он отказался бриться налысо и теперь валялся скрюченный на полу душевой, прикрывая от пинков лицо и живот. Я не выдержал, растолкал охранников и потребовал прекратить избиение. Они все уже знали меня в лицо. Один из них, ухмыльнувшись, произнёс: «А, Аблязов! Порядки думаешь свои установить? Здесь у тебя ничего не получится». Но бить зэка перестали.

Нас всех обрили налысо, выдали тюремную робу. Это была черная летняя роба. На улице мороз минус 35 градусов, Тургайский район около Аркалыка, январь. Пронизывающий ледяной ветер. На ногах кирзовые сапоги непонятного размера с портянками. Бегом, бегом! Мокрых, выстроили на плацу. Это была бывшая воинская часть. Я мог оценить организованность зоны. Все было продумано: собаки, охранники (неизвестно, кто свирепее), вышки с прожекторами. Построили, объяснили, куда мы попали. Сказали, что десять суток карантина будем находиться под непрерывным контролем, знакомиться с правилами жизни в зоне.

Что за правила, дали почувствовать сразу после построения. Завели в помещение карантина, и каждого зэка окружили по 3-4 охранника. Начали шмонать сумки. Личные вещи зэков сразу стали делить между собой охранники: кому часы, кому свитер, кому кофта. Кто-то из зэков возмутился, но толпа охранников просто запинала его в кругу. В тот момент меня еще не трогали, но всех остальных били очень ожесточенно и с каким-то извращённым азартом – как футбольным мячом играли живыми людьми. Затем некоторых зэков стали заставлять подписать бумагу о сотрудничестве. Если кто отказывался, охранники набрасывались на него и просто растаптывали человека непрерывными пинками. Все это происходило настолько стремительно, что мне казалось, я нахожусь в кино. Психологически я был, как мне казалось, готов ко всему, но действительность превзошла все самые страшные ожидания.

Нас снова построили в коридоре. Теперь появилась банда из сектора правопорядка. В красных повязках, ухмыляющиеся. Они начали нам объяснять правила зоны. В промежутке объяснения сопровождались ударами в живот, в пах. Тот зэк, которого охранники избивали в бане, что-то спросил, его повалили на пол и снова стали топтать. Я опять нарушил данные себе установки, не выдержал и закрыл его собой. Шла сложная ломка. Я непрерывно делал ошибки, оставался прежним. «Не вставший на путь исправления», как говорила администрация зоны.

Тогда я еще не знал, что этого человека избивали специально. Это был Фомичев, киллер из Тараза, исполняющий смертные приговоры тюремных администраций. В Державинке его задачей было убить меня. Правда об этом я узнал позже. А сейчас он был для меня просто несчастным человеком, которого бьют ни за что. Как выяснилось позже, моё заступничество расположило его ко мне и, вероятно, спасло мне жизнь

В нашем этапе был один явно больной зэк. У него была замедленная речь, странная походка, он гнусавил и производил впечатление психически больного человека. В Гранитном он выполнял тяжелую работу. Обладал огромной физической силой, таскал на плече фляги с водой. Он плохо понимал, чего от него хотят охранники, и сопротивлялся, как мог. Когда его кончили избивать, он сказал, что покончит собой. Нас всех отправили спать в помещение, где стояли двухъярусные кровати, его приковали наручниками с двух сторон, чтобы он не наложил на себя руки. Спать я не мог. Глаза были закрыты. Но мозг работал четко, я слышал все звуки. Мычал прикованный к кровати зэк. Потом я услышал какой-то шепот и увидел, как охранники подняли с постели одного зэка и куда-то увели. У меня было плохое зрение, я только запомнил кровать и утром решил выяснить, кто там спит. На зоне просто так ночью не уводят, скорее всего, это был агент администрации.

Утром в 5:30 подъем. На подъем и одевание даётся 45 секунд. Стоит активист из сектора правопорядка и считает: раз, два… Двое не успели. Запинали на месте. Началась утренняя зарядка. Идет снег, сильный пронзительный ветер. Стоим, машем руками. Зарядка на 30 минут. Затем в умывалку. Вода ледяная. Бриться обязательно, но бритвы нет ни у кого. Мыла и зубной щетки тоже нет. Как бриться? Принесли две бритвы. Всем бриться. СПИД, болезни? На воле будешь своей бритвой бриться! Кто не успел побриться, избивают.

Утреннее построение. Вопросы? Жалобы? Предложения? Их быть не должно, посмевшего открыть рот бьют сразу, чтобы неповадно было. С построения колонной бегом в столовку. На завтрак кипяток, треть булки черного хлеба. Я был после 14-дневной голодовки, желудок сжался. Съел мало. Видел жадные глаза вокруг. Отдал соседу. Контролёр заметил и ударил дубинкой зэка, которому я передал хлеб. «Осужденный Аблязов, это твой паек! Страна работает на тебя, пока ты здесь сидишь. Ты, сука, должен есть и благодарить свой народ. Отплатить, расплатиться за свои преступления! Страна дает тебе шанс! Жри!» Я его проигнорировал. Еще одна ошибка. Не проявил покорность. Протест нарастал во мне. Почему всё так не по-человечески? Почему наголо обрили? Почему… Почему… Внутренний голос: «Терпи, терпи…».

Построение. Стоять! Лицом к стене! Молчать! Руки за голову! Я зашел в помещение. За длинным столом сидела администрация зоны. В середине начальник, полковник Ахметов. Тот самый. Он начал вслух читать мое дело. Статья. За что посадили. Затем читает что-то совсем неожиданное для меня: был старшим зоны в Гранитном, организовывал массовые беспорядки, не выполнял указания администрации, контролировал воровской общак и т.д. Я был сильно удивлен, что это про меня написано. Неужели я руководил воровскими авторитетами? Готовый вор в законе. Чтение сопроводительного документа на всех произвело впечатление. Ахметов начал истерично орать, что здесь красная зона, и он такого не потерпит. «Здесь мы тебе такого сделать не дадим!» Я сказал, что в документах все выдумано, единственной целью этого вранья было оправдать мой перевод в Державинку. Затем я попросил сообщить начальнику КУИС Петру Посмакову, что хотел бы вернуться к нашим старым разговорам с ним. Посмаков был одним из тех, кто уговаривал меня написать прошение о помиловании президенту, но я тогда отказывался.

Нас вернули в карантин на занятия. За десять дней мы должны были выучить имена и фамилии всех сотрудников зоны, которые так или иначе соприкасались с нами (а это более 150 человек), выучить наизусть государственный гимн, правила нахождения в зоне, около 10 строевых песен, научиться маршировать на плацу, за 45 секунд одеваться и укладываться, мыть полы. В принципе, не так уж много. Промышленной части в зоне не было, и зимой зэки слонялись без дела: приводили в порядок зону, ремонтировали машины администрации, чистили снег. Вечером выяснилось, что один из прибывших зэков скрыл, что в прошлой зоне он был «обиженным». Его загнали в туалет и били с особым ожесточением. Это был 19-летний пацан, он визжал от боли и страха. Били его зэки, сотрудничающие с администрацией. Особенно зверствовал один из руководителей сектора правопорядка – Виталий. Я опять не смог справится с собой и вступился за пацана. Еще одна ошибка. Меня не тронули, но доложили о моём поведении Ахметову.

Ночью меня поднимает Виталий и приглашает на разговор. Заводит в комнату, наливает чай и рассказывает о своей жизни. Сидит давно. Сначала в зоне для малолеток. Потом был на свободе. Женился. Имеет сына. Снова попал в зону. Сначала в черную. Был смотрящим в черной зоне. Перебросили в Державинку. Ломали долго, он стоял, сопротивлялся. Не выдержал. Сломали. Теперь он – председатель сектора правопорядка. Я спросил, зачем он свирепствует, ведь по выходу из зоны его точно убьют. Такие случаи в Державинке уже были. Расстреливали прямо у выхода с зоны тех, кто особо свирепствовал. Виталий ответил просто: «Я – конченая сука. Жизнь для меня уже не имеет значения. Мне пощады все равно не будет. Раз стал сукой, будешь сукой до конца». Объяснил мне, что я себя неправильно веду. Объяснил, что он по поручению «хозяина». Я не должен лезть не в своё дело. Меня здесь очень легко убьют. Я согласился с ним. Пообещал, что постараюсь жить по местным правилам. Так прошли мои первые сутки.

День Второй

Утром следующего дня построение было в закрытом помещении. Охранники выборочно выдёргивали из колонны зэков, вытаскивали в центр и на глазах у других били дубинками, топтали ногами. Колонна молча наблюдала. Подошла моя очередь. Меня вывели в центр. Ахметов истерично начал орать, что я хочу установить в зоне свои порядки, что мне с моими птичьими мозгами этого не удастся добиться. При этом он стучал мне по голове. Я с большим трудом справился с собой. Ахметов объявил, что вся зона будет страдать из-за меня. Колонну заставили лечь на пол, отжиматься по команде. Между зэками ходили охранники и били по голове дубинкой. Лечь, встать, лечь, встать.

Нас из карантина увели, а остальных продолжали бить и заставлять отжиматься. Мои ошибки дали о себе знать. Мои сигналы о готовности договариваться не сработали. Я так и не смог себя изменить. Давал себе команду подчиниться, но реагировал с запозданием.  Накануне ночью в 10 часов нас всех вывели на плац. Маршировка, пение песен, бег по плацу. Поддерживаю темп, не выбиваюсь из строя. Вдруг: «Лечь!» Все легли. А я стою. Говорю себе: «Лечь, лечь, лечь»… Пока лёг, все уже на ногах. И так несколько раз. Организм просто не успевает следовать за командами. Сопротивляется. И опять я  нарушитель. Не упал, не отжался.

Бегу на завтрак и бурчу: «В правилах этого нет. Они нарушают правила КУИС». Без волос голова на морозе мерзнет. В правилах говорится, что осужденный имеет право оставлять волосы до 1 сантиметра.

Кормят только хлебом и кипятком. В обед обычное зерно, распаренное в кипятке. Чая нет, сахара нет. В зоне голод. Без сахара зэки сходят с сума. Это становится для многих наваждением. Боники есть? А что это такое? Это конфеты. Все время спрашивают о бониках.

Похоже, за короткое время нахождения в карантине я совершил много правонарушений. Конечно, все команды по мне идут только из Астаны. Я многократно передавал, что готов к переговорам. Но в Астане считали, что я не готов к переговорам.

Перед выходом из карантина в зону меня жестоко избили. Сначала тщательно избивали на моих глазах других зэков. Били дубинками, палками, пинками. Заставляли поднимать тяжелую скамью, держать на вытянутых руках и били при этом в живот, по ногам. Кто не удерживал скамью, валили на пол и пинали. При этом приговаривали: «Это вы страдаете, суки, из-за Мухтара Кабуловича!» В зоне все были на ты, по отчеству никого не звали. Было понятно, что сценарий группе из сектора правопорядка было четко прописан. Затем избиваемых ставили передо мной на колени и заставляли, плачущих, говорить: «Спасите нас, Мухтар Кабулович!» Так продолжалось несколько часов. Начальник отдела Ерлан испарился куда-то, а пытка шла полным ходом.

Потом толпа из активистов сектора правопорядка завела меня в маленькую комнату. Лица у всех ожесточенные. Первым выступил Виталий: «Знаешь, у меня такая страшная жизнь,  похвастаться перед друзьями нечем. А здесь мы тебя сейчас трахнем хором, и я буду хвастаться, что министра трахнул. У меня уже и вазелин наготове. Как тебе такая идея?» Я ему спокойно сказал: «Ты – труп! И вы все тоже. Никто из вас жить не будет. И это будет очень скоро». Я это сказал спокойным и уверенным голосом, и они дрогнули. Повисла пауза, зэки колебались. Видимо, команды на убийство у них не было. Виталий посмотрел на меня и говорит: «Смотрите, какой он спокойный и уверенный в себе. О! Да ты крутой. А, нет! Желваки на скулах ходят. Нервничаешь!»

Затем они отвели меня в большую комнату, сняли очки и начали одновременно бить с разных сторон. Особенно мастерски орудовал бывший старший лейтенант Саша, попавший за пытки в отделении милиции. Они с двух сторон держали меня за руки, я был как бы распятый. Саша и ногами бил меня по всему телу, в грудь, в живот. Просто работал как машина.

Сначала мне было очень больно. Я пытался прикрываться локтями, но на меня навалились и полностью лишили возможности сопротивляться. Саша вместе с ещё несколькими зэками из сектора правопорядка начали наносить удары ногами, кулаками. Я был как настоящая тренировочная груша. Через какое то время боль прошла. Я умер. Меня нет. Мне не больно. Я как бы отделился от своего тела и сверху наблюдал, как молотят мое тело. С ожесточением.

Затем они взяли обездвиженное тело, начали подбрасывать вверх и ронять на пол. Мне не было больно. Меня не было. Это было просто тело. Но меня в этом теле не было – я стоял в стороне. Потом они, устав кидать меня вверх, долго пинали. Мне опять не было больно. Правда, с меня бежал почему-то пот ручьями. Мне было жарко, но мне не было больно. Но потом Виталий наступил ботинком на мое лицо и начал придавливать ногой. Я видел это как будто со стороны, но ботинок на лице я почему-то ощущал отчетливо. Я и сейчас помню этот ботинок.

Потом я много раз видел, как другие охранники любили давить ботинками лица зэков. Оказывается, это был любимый жест полковника Ахметова. После избиения он любил ботинками придавить лицо заключенного, растоптанного и раздавленного. Его любимая привычка была подхвачена его подручными.

Когда я очнулся, оказалось, что я уже нахожусь в другой комнате. Напротив меня сидел чеченец Руслан. Я на него еще раньше обратил внимание. Пронзительные, проницательные и жестокие глаза. Голубые. Он был завхозом зоны. По должности – второй человек в секторе правопорядка. Но на деле он имел наибольший вес в зоне. Воевал в Чечне. Был ранен. Бежал в Казахстан из Чечни. Многократно сидел. Возглавлял в Оренбургской области организованную бандитскую группу. О нем можно долго рассказывать. «Ты хорошо держался, брат. Не сломался. Ты крепкий парень. Но ты должен понять. Здесь ломают всех и любого. Если не сломают, так убьют. У тебя нет вариантов. Ты должен измениться. Меня тоже долго ломали. Зачем тебе умирать? Будь хитрее. Сохранись. Потом отомстишь. Тебя здесь убьют, и никто ничего не узнает». Он сразу сказал, что говорит со мной по поручению Ахметова. Разговор со мной он делил на то, что велено передать Ахметовым, и на своё личное понимание. Нахваливал Ахметова. «Хозяин у нас сильный. Он крутой. Серьезный мужик. У него в Астане хорошая крыша. Тебе надо с ним подружиться». Конечно, я сказал, что готов с ним сотрудничать. Руслан пообещал ему все передать. Так прошла подготовительная работа к переговорам. Карантин закончился, и утром нас повели в зону, в отряд.

Я плохо передвигался. Мои вещи и матрас несли другие зэки. С двух сторон меня поддерживали. В отряде мне объявили, что я на работу не хожу, буду дневальным – предупреждать, когда в отряд заходит кто-то из администрации. Это считалось легкой работой. Главным в моем отряде оказался тот самый Саша, который избивал меня ногами. Но он все время выказывал мне участие, неожиданно превратился в добрейшего парня. Говорил мне: «Прости, брат. Хозяин приказал, это не я. Не держи зла на меня».

Вечером те же активисты решили преподать новичкам ещё один урок. Построили 120  человек, объяснили задачу: активист Кана считает до десяти, за это время все должны успеть забежать в бытовку и закрыть за собою дверь. Кто не успеет забежать, тому будет плохо.

Бытовка была размером менее 20 квадратных метров. Там лежали фуфайки, сушились какие-то вещи. И там должны были поместиться 120 человек. Кана сказал «Раз!», и начался хаос. Толпа ринулась в бытовку. Кто не помещался в дверной проём, нырял с разбегу на головы других зэков. Стоны, хрипы, мат. Двое никак не помещались, их с хохотом начали пинать. Одного поставили лицом к стене и с размаха ударили дубинкой по шее. Заключённый отключился полностью, упав на пол. Остался тот самый больной зэк, который обещал убить себя. Его свалили на пол и поставили задачу доползти до другого конца помещения. Он полз, рядом шли активисты и били дубинкой по голове, спине, лицу. Окровавленный, он дополз до стенки под улюлюканье и дикий хохот активистов. На этом второй день закончился.

Среди ночи я решил пойти в туалет и не смог встать. Тело было парализовано. Я скатился с кровати и дополз до туалета. Там мне на помощь пришёл ночной дневальный. Моча была красная от крови. Видимо, активисты отбили почки и внутренние органы. Самое трудное и унизительное было в том, что я не мог присесть. Колени не сгибались. Попытка присесть вызывала дикие боли.

Так я прожил 11 суток. Результаты группового избиения стали проявляться день за днём. Тело начало чернеть. Оно стало не синее, а именно чёрное. Ноги отказывали. Руки я поднимал с трудом. Каждое движение сопровождалось ужасными болями. С кровати я сначала сползал. На это у меня уходило не меньше 15 минут. Потом около кровати надо было встать на колени, и далее уже было легче ползти.

Вечером в 10 часов построение. Вечером я не дневальный. После построения – маршировка. Идёт снег, сильный ветер. Раз, раз! Раз, два, три! Я шёл в колонне и какой-то момент потерял сознание. Но слышал – «раз, раз, раз, два, три». Очнулся – иду в колонне, поддерживаемый с двух сторон другими зэками. Снег в лицо, ветер сбивает с ног, а в голове в такт командам одна единственная мысль – выжить, выжить во что бы то ни стало.

Так прошёл одиннадцатый день моего нахождения в Державинке.